loki_0 (loki_0) wrote,
loki_0
loki_0

Categories:

Перьевой медведь и прочие бредилки, никчемушки и ниочемки


Часто встречаюсь с мнением — порой невысказанным, но очевидным, - что поэзия абсурда появилась веке в XVIII самое раннее, причем в Англии, а если делать поправку на масштаб и распространенность — то раньше лимериков и говорить не о чем. Затем уже всплывают всякие Kapphornverse, сюрреализм и прочие занятные вещи околохармсовского толка.
Между тем — прошу любить и жаловать: старофранцузские бредилки, смешонки и никчемушки. Или, раз уж названия жанров и строгих строфических форм переводить не принято, resveries, fatrasies, fatras — реверии, фатразии и фатрасы. Целый жанр — или совокупность близких жанров — особенно расцветший в XIII-XIV веках и постепенно вырождающийся в последующие столетия; у Рабле много прозаических вариаций подобного рода, потом след теряется. Небылички-реверии — чередование дистихов с полным переворачиванием смысла от одной строки к другой. Фатразия — уже оформленная схематически манера поэтической речи, основанная на абсолютном абсурде, «втиснутом» в достаточно строгую форму (наиболее распространенная этимология — от «фаршировать», *farsurare). Занятно, что и сама форма абсурдна: сочетание 5-ти и 7-сложников в одной строфе больше почти нигде не встречается ввиду очевидной неестественности такого размера.
Рождение жанра связывают с «Безделками» (Oiseuses) и «Фатразией» Филиппа де Реми, сеньора де Бомануар, 20-е — 40-е годы XIII века. Он, разумеется, опирается на существовавшую и ранее традицию, которая вполне прослежена, но Филипп де Реми придает жанру самостоятельность, отдельность. Потом — знаменитые «Аррасские фатразии»: 55 строф, принадлежащих, как будто, разным авторам; подозревалось в том числе и авторство Жана Боделя — но, видимо, он тут не при чем. Несколько десятилетий спустя, у Ватрике из Кувена появляется родственный жанр, фатрас: опять же «впихивание» абсурдного содержания в рамку из двух стихов, позаимствованных из вполне невинных модных произведений — или придуманных по случаю. Кстати, Большой франко-русский словарь слово fatrasie знает, но определяет его совершенно неадекватно как «сатирическую поэму». Ага, а частушка — это маленькая ода. Что до слов rêverie и fatras, то в современном французском они имеют не связанные с литературой устоявшиеся значения.
Прелесть жанра — в полноте и совершенстве абсурда; это даже не «по реке плывет утюг», это «река порхает, ковыляя, по утюгу»; не синица поджигает море, а само море поджигает синичий кашель. Вырождение жанра — попытки сделать его осмысленным, происходящие с XV века: наполнение текста каким-то осознанно-юмористическим или сатирическим содержанием, превращение в бурлеск или в пародию. Жалкую, впрочем, - а иногда просто попытки приукрашивать некоторой парадоксальностью мейнстримовские мотивы. Появляющиеся позже стихи в жанре coq-à-l'âne — тоже попытки создать осмысленную бессмыслицу, нанизать ее на какой-то внятный общий стержень, а потому менее интересны. Есть и смежные жанры, популярные в период высокого средневековья — sotte chanson, например, «дурацкая песенка», где автор по конкретному и вполне понятному поводу дурачится, юродствует, в том числе и с элементами полной бессмыслицы.
Как-то получилось, что один из первых моих переводческих опытов, в туманном отрочестве, связан как раз с поздними фатрасами. Воспроизвожу без редактуры:

Гильом Фламан (1455-1540). Фатрас

О яд, смертельного страшней,
Мне сердце хочешь разорвать?

О яд, смертельного страшней,
Лишен под властью я твоей
И сил, и мужества восстать.
Фальшивей ссора и скучней,
Продажней сводниц и блядей,
И вновь я вынужден страдать.
Я Сатану готов призвать -
Напрасен вопль души моей.
О пламя, адскому подстать!
О дьявол, в хитрости своей
Мне сердце хочешь разорвать!


Guillaume Flamant (1455-1540) (орфография осовременена)

O poison pire que mortel,
Me ferez-vous crever le cœur ?

O poison pire que mortel,
Qui me tient en telle tutelle
Que n'ai ni force ni vigueur;
Envieuse et fausse querelle,
Plus pute que n'est maquerelle,
Trop me plains de votre rigueur.
Où est Satan, mon gouverneur,
Qui ne vient pas quand je l'appelle ?
O folle, infernale fureur;
Diables pleins de toute cautelle,
Me ferez-vous crever le cœur ?


Ни о чем; неинтересно даже с поправкой на качество перевода.
Понятно, что после такой трансформации фатрасы исчезают: просто строгих форм много, эта ничем не лучше и не хуже. Специфика пропала. Позднейшие исследователи пытались найти в бредилках и ниочемках хоть какой-то смысл: скрытую пародию, зашифрованные послания и пр. - ничего не нашли; находят только в позднейших, предренессансных вещах, где что-то подобное действительно появляется. А смысл совсем в другом, он экзистенциальный, а то и онтологический - не на уровне конкретных фраз, строф или произведений, а исключительно на уровне самого жанра: мир вверх тормашками.
Любопытно, что нечто похожее происходит с лимериком, как на английской, так и на русской почве: постепенно из очаровательного парадоксального абсурда он превращается в рифмованные по заданной схеме попытки плоского юмора, апеллирующего к парадоксу, но безусловно проигрывающего другим лаконичным жанрам, - и именно в таком виде получает распространение и находит популярность.
Сравниваем:

Э.Лир:

There was an Old Person of Chili,
Whose conduct was painful and silly,
He sate on the stairs,
Eating apples and pears,
That imprudent Old Person of Chili.

чистая, незамутненная бессмыслица, - правда, тесно привязанная к образам повседневности. По русским переводам можно легко увидеть, как многие переводчики пытаются хоть куда-то это «вписать», хоть какой-то оттенок осмысленности придать: мол, джентльмен объедается до неприличия, или там косточки разбрасывает, или сидит неловко. А нет ничего подобного.

Р.Киплинг:

There was a young lady of Riga,
Who rode with a smile on a tiger.
They returned from the ride
With the lady inside
And the smile on the face of the tiger.

простенький морализирующий юмор, опирающийся на игру слов. Уже немного не то.

А.Белкин:

Юная леди из Спрея
Другу призналась, краснея:
- Овладеть мною, милый,
Возможно лишь силой,
Но, по счастью, ты явно сильнее!

просто юмор такой. Т.е., уже другой жанр, на самом деле.

Но это так, к слову.

Практический вопрос заключается в том, надо ли это переводить, зачем, и если да — то как. Конечно, интерес этих вещей преимущественно исторический — но это и важно. Дело в том, что в средневековье не существовало ведь такого количества литературных ниш, как сейчас, когда для любой небольшой группы любителей существует свой жанр, своя литература, неизвестная и неинтересная остальным, - и количество таких групп невероятно велико. Литература средневековья — это только мейнстрим, там нет никаких малых жанров и особой литературы для отдельных любителей, никакой митьковщины или дадаизма. А раз так, то для наших представлений о средневековом обществе оказывается весьма важным учитывать, что для тогдашних людей вот это — было мейнстримом, чем-то распространенным, привычным и востребованным. Кроме того, множество частностей: Вийоны\ Чосеры\ Рабле и пр. выросли как раз из этой литературы, без нее многие их вещи не вполне очевидны или несправедливо считаются результатом каких-то индивидуальных прозрений. Да, еще и Босх с Брейгелем-старшим, конечно, - интересно, что все эти литературные и художественные чудеса возникают и расцветают в очень ограниченном географическом и, отчасти, культурном ареале, пикардийско-фландро-голландском. Это прежде всего северная литература на французском — и только потом уже собственно французская. Как раз с становлением общефранцузской литературы и выясняется, что интегрируются туда эти вещи очень плохо.
Вообще же, для осознания того, что средневековье — это Другое, необходимо, на мой взгляд, иметь представление о всем разнообразии тогдашних жанров, а не только об избранных местах (неважно, идет ли речь о рыцарском романе или об изрядно беллетризированных фаблио). Кстати, регулярно примешивающиеся в фатразии скабрезности, пресловутый «телесный низ» — тоже важный элемент этой картины мира; понятно, что они здесь появляются не с краской девичьей стыдливости, и не как этический или эстетический вызов, а как нормальная составляющая дискурса. В конце концов, строить представление о литературе ХХ века только на знании соцреализма и комиксов — несколько опрометчиво и неточно; хотя, конечно, без этого оно тоже будет неполным. Что до интереса собственно литературного, то, кажется мне, чистый незамутненный абсурд, принципиально лишенный каких бы то ни было намеков и связанной с ними интенциональности, интересен сам по себе.

Как переводить — неясно. То есть, вопрос, конечно, не в мере дословности, а в стилистике. Если рыцарский роман у меня однозначно ассоциируется с приблатненными бандитскими романами 1990-х (круглый стол — типичный сходняк воров в законе + пара молодых беспредельщиков, и приключения все в том же духе, с поправкой на эпоху), то ниочемки и бредилки — скорее с детским фольклором. Но детский фольклор, писаный профессиональными поэтами... какая-то псевдо-хармсовская искусственность. Это вообще проблема: как переводить нечто для своего времени новое, удивительное — на язык другого времени, когда все это давно банализировалось? Придумывать несуществующую литературу à la Оссиановы песни?..
Напрашивающийся рецепт — посмотреть в сторону переводов Кэрролла, но это ведь XIX век, и весьма утонченный. Там абсурд вносится в уже готовые типичные ситуации, которые переворачиваются — а у французов изначально никакой типичной ситуации нет, там уже второе слово каждой фразы опровергает первое. И словотворчества, кстати, почти нет.

Вот несколько экспериментов. Сразу же оговорюсь: часто принято считать, что фатразия — это произведение из 11 строф: во всех списках они идут именно «пакетом». Между тем, ввиду отсутствия семантической или формальной связи (чередование рифм например, или регулярные повторы и т.п.) значение этого мнения весьма условно, потому я считаю возможным перевод отдельных строф-фатразий; к тому же, существует и некоторая традиция их изолированной публикации. В отношении фатрасов оснований для такого укрупнения нет (хотя, у того же Ватрике из Кувена — это цикл из 30 строф, но гораздо больше изолированных примеров): каждые 11 \ 13 строк — отдельное произведение.


Аррасские фатразии, 54 (Аноним, ок.1300)

Перьевой медведь
Бодро сеял снедь
С пристани до веси.
Взялись лук раздеть -
Он решил запеть
В невъебенной спеси.
Красный слоник взялся здеся,
С ним слизняк, страшной как смерть,
Заблажил он, куролеся:
«Сучьи дети, ближе геть!
Я писал во сне словеси!»



Fatrasies d'Arras, LIV


Uns ours emplumes
Fist semer uns bles
De Douvre a Wissent ;
Uns oingnons pelez
Estoit aprestes
De chanter devant,
Qant sor un rouge olifant
Vint uns limeçons armes
Qui lor aloit escriant :
«Fil a putain, sa venez !
Je versefie en dormant.»



Ватрике из Кувена (первая треть XIV века). Фатрас

О, развей печаль скорее -
Сердце я тебе отдам.

О, развей печаль скорее,
Киска, что лежит, дохлея,
И поет по четвергам
Алилуйю все сильнее -
Аж засовы не краснея
Молвят: «Весь прибыток — нам».
Волк решил: «Ну, щас я дам!»
И, себя не разумея,
Вышел грохнуть Бога сам,
Говоря: дружок, смелее -
Сердце я тебе отдам.


FAtras(орфография осовременена)


Doucement me réconforte
Celle qui mon cœur a pris.

Doucement me réconforte
Une chatte à moitié morte
Qui chante tous les jeudis
Une alléluia si forte
Que les clençhes de nos portes
Dirent que leur est lundi,
S’en fut un loup si hardi
Qu’il alla, malgré sa sorte,
Tuer Dieu en paradis,
Et dit : « Copain, je t’apporte
Celle qui mon cœur a pris»




Увы, мне даму надлежит покинуть,
Теряю сразу радость и покой.

Увы, мне даму надлежит покинуть,
Женитьбы на Святом Петре не минуть,
Чтоб народился идол меловой,
Он даст вовнутрь мне бурю опрокинуть,
И тут бы повольней любовь отринуть -
В раю тогда напрячусь я с лихвой,
Коль верит ангел в Бога — станет мой,
Так запою, что все там будет стынуть,
Что все решат — я сплю, как неживой,
Но сладость смерти не спешит нахлынуть -
Теряю сразу радость и покой.






Puisqu'il m'estuet de ma dame partir,
Or voi-je bien je pert soulas et joie.

Puisqu'il m'estuet de ma dame partir,
J'espouserai saint Pierre le martir
Pour engendrer ung mahomme de croie
Qui me fera le tonnoire engloutir,
Et puis m'irai en paradis quatir
De ci a tant que d'amer m'i recroie;
Mais se g'i truis angle qui en Dieu croie,
Je m'i voudrai de chanter aatir
Si haut que tous diront que je songoie;
Quant le douz mal de mort ne puis sentir,
Or voi-je bien, je pert soulas et joie.



Филипп де Реми, сеньор де Бомануар (1210-1265)

Фатразия

Лягушачье пенье -
Снадобь от забвенья
Кашалотам серым.
Волею сиренью
Плыть случилось Сене
По-над Сент-Омером.
Кадка тут своим манером
Спела без произношенья,
Не пройдя Варнавилером,
В головы кабаньей вене
Все б утопли, став примером.


Philippe de Rémi, sire de Beaumanoir. Fatrasie.

Li chans d'une raine
Saine une baleine
Ou fons de la mer.
Et une seraine
Si em portoit Seine
Deseur Saint Omer.
Uns muiaus i vint chanter
Sans mot dire a haute alaine.
Se ne fust Warnaviler,
Noie fuissent en le vaine
D'une teste de senglier.





рейтинг сайтов


Tags: moyenageux, Переводы, Умствования, ликбез
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments